Машина времени посвящение знакомому музыканту о ком песня

Машина Времени :: Просмотр темы - о песнях МВ

машина времени посвящение знакомому музыканту о ком песня

Рассказы о разных случаях из жизни музыкантов- веселых, куръезных и не очень. Тексты песен» Машина времени» Все очень просто (рассказики .. Выступили мы хуже, чем в первый раз, нас уже ждали, как героев, а я испытания дали ему песню “Посвящение хорошему знакомому” с. Это сообщение было перемещено из темы "О ком песня Машины времени " Посвящение знакомому музыканту"?". Посвящение знакомому музыканту / Просто странно иногда (Машина времени) - аккорды и текст. Куплет 1: Hm Просто странно иногда, Как меняют нас года, И не жалеешь ни о чем, Но где твой дом? И если твой погас камин.

В принципе это были наши друзья и знакомые, и, в общем, они нам почти не мешали. Они сидели довольно чинно и тихо, интеллигентно выпивали что у кого было, гордые своей приобщенностью к сокровенному акту искусства, творившемуся за дверью. Тут же на них можно было проверить качество свежей записи.

А если вдруг они начинали шуметь. Кутиков их легко выгонял. Мы работали как звери. Может быть, с тех самых пор мы на студии постоянно работаем быстро, и это, кстати, не всегда идет на пользу конечному результату. Но тогда у нас были все основания спешить — никто не знал, сколько еще ночей у нас впереди, а успеть хотелось как можно. Помню странное ощущение, когда мы, измученные, опухшие и небритые выходили на Арбатскую площадь часов в восемь утра примерно в это время приходилось заканчивать и я с удивлением видел свежих, выспавшихся людей, спешащих на работу, и всякий раз не мог отделаться от мысли, что у них уже сегодня день, а у нас еще вчера, так как мы не ложились и отстали на сутки.

Оригинал ее утерян, и копия, которая осталась у меня, не лучшая. Но сейчас, слушая ее, я удивляюсь, как мы добились такого звука при такой убогой аппаратуре.

Сначала на первой СТМ писалась болванка, то есть, скажем, барабаны, бас и гитара. Если все получилось, то эта запись переписывалась на второй СТМ с одновременным наложением дудок и еще одной гитары.

Если опять все получилось, то все переписывалось обратно на первый магнитофон с наложением голосов. Какое-либо микширование исключалось, вернее, оно происходило в момент записи, и если кто-то слажал, то приходилось начинать заново. Кутикову, конечно, за работу в таких условиях следовало тут же в студии поставить памятник. Мы не предполагали, что эта запись принесет нам такую известность.

Мы даже не думали, что она будет кому-то нужна, кроме нас самих, — ну, может быть, самым близким друзьям. Но деловые ребята в ларьках звукозаписи настригли из нее альбомов по своему усмотрению, и машина завертелась. Я до сих пор не знаю, как эта пленка у них очутилась.

Может быть, практичный Олег подсуетился. Лично я помню одного мальчика откуда-то из Сибири. Он приехал специально за этой записью, долго искал нашу студию как он вообще узнал? Мы никогда не были против распространения наших песен, а то, что за это можно получать деньги, нам вообще не приходило в голову.

К тому же у мальчика был совершенно немеркантильный вид.

газета Завтра: Блог: Посвящение знакомому музыканту

Но я не могу себе представить, чтобы из одних рук песни разлетелись в таком количестве. Через месяц эта запись игралась уже везде. А потом опять настало лето, и нас вновь потянуло на юг. На этот раз предложение поступило от Московского авиационного института, который имел лагерь в Алуште.

Не помню, по какой причине Кава не смог поехать с нами, и я позвонил Алику Сикорскому. Образ его в моей душе и до сих пор занимает одно из самых светлых мест — не дай он нам сыграть тогда, в шестьдесят девятом, что бы с нами было?

Алик слегка покочевряжился, мотивируя тем, что уже сто лет не играл на барабанах, впрочем, упорствовал недолго. В Алуште нам не понравилось. Лагерь оказался палаточным, стоял он на совершенно голом глиняном откосе над мутноватым морем. Контингент авиационных студентов при почти полном отсутствии студенток тоже особой радости не обещал.

И когда в лагере появился деловой человек из Гурзуфа и предложил переехать к нему на танцплощадку, мы, не раздумывая, согласились. К тому же у нас наработалась роскошная танцевальная программа — вся классика блюза и рок-н-ролла. Алик замечательно пел и барабанил, сейчас уже так не поют и не барабанят — это уходит, как время.

А в Гурзуфе к нам еще присоединился истосковавшийся по нас Кава. Поселили нас в Гурзуфе совершенно замечательно. Бывавшие там, конечно, знают узенькую древнюю лестницу, спускающуюся от центральной площади, где автобусы, к морю. В самом ее узком и древнем месте слева оказывается бывший дом Коровина, а ныне Дом творчества художников, а справа — двухэтажное здание, на втором этаже которого в те времена был расположен ресторан, а на первый этаж вела загадочная дверка, выходящая прямо на вышеуказанную лестницу.

Сколько я помню, дверка эта всегда была заперта. Так вот, за ней обнаружился самый настоящий клуб с фойе, залом и даже каменным Лениным на сцене.

Посвящение знакомому музыканту / Просто странно иногда (Машина времени) - аккорды и текст

Клуб занимал весь первый этаж и не функционировал, видимо. Ловкий человек, пригласивший нас, оказался директором этого самого клуба. Нам был вручен ключ от заветной дверцы. Когда эйфория от возможности круглосуточно владеть самым центральным в Гурзуфе зданием прошла, мы робко осведомились, на чем, собственно, спать.

Директор задумался, и к вечеру на грузовике подвезли полосатые солдатские матрасы — штук тридцать. Матрасы, видимо, списали в казарме по истечении двадцатипятилетнего срока годности.

Это был настоящий рок-н-ролл. Аппарат убирать было некуда, посему один из нас еженощно оставался спать на сцене под южным небом во избежание кражи. Обещались нам за работу деньги в размере шестидесяти процентов сбора. Мы было возрадовались, но зря. Ловкие ребята на контроле забирали у входящих билеты и тут же продавали их вновь, поэтому танцплощадка была полна, а по количеству проданных билетов нам едва выходило по червонцу на рыло.

Впрочем, мы не голодали. Приличная уже известность группы, древний родной Гурзуф, друзья и подруги из Москвы, Киева, Питера, дикие ночи с ними на сцене клуба под бесстрастным монументом в темноте — свет нам включать не рекомендовали, — утреннее пиво в тени кустов туи под шум моря и восхитительную вяленую ставридку — это была наша последняя настоящая южная поездка.

Мы и потом ездили на юг, играли там это уже называлось — гастролировалино вот этот святой бесшабашный хиппово-рок-н-ролльный дух — он остался там, в Гурзуфе семьдесят восьмого. Я не поеду больше в Гурзуф. Нет больше того Гурзуфа, и постоянное сопоставление картин, бережно хранимых памятью, с реальностью вызывает мучительное чувство.

И только танцплощадка наша цела и невредима, и так же точно мажет кто-то дегтем верх решетки, ее окружающей, чтобы, значит, не лазили бесплатно, — маленький нелепый островок прошлого. Так нам и. Ничего не бывает вечно. Осенью мы расстались с дудками. То ли мы наигрались в духовые, то ли ребята слишком любили выпить, но скорее всего нам захотелось чего-то нового. Саша Воронов делал сам приличные синтезаторы и играл на одном из. Саша не был нашим человеком. Я не могу сейчас вспомнить, почему мы его все-таки взяли.

Честно говоря, после Игорька Саульского играть с любым клавишником казалось мучением. Самое тяжелое — объяснить человеку, как здесь следует сыграть если он сам, конечно, не чувствует. Нот, как я уже говорил, мы принципиально не писали, и если вкус человека отличался от нашего, добиться от него двух нужных нот было пыткой и для нас, и для.

Вообще в группе было нехорошо. Зрели внутренние напряжения, и все мы чувствовали, что сделать тут ничего. Может быть, мы сыграли вместе все хорошее, что могли, и нужна была какая-то ломка.

Впрочем, одна из причин напряга мне известна. Сережа был сторонником святого равенства во всем — как у битлов мы тогда не знали, что и у битлов такого равенства не. Я тоже выступал за это самое равенство всей душой, и меня огорчало то, что происходило, но происходило это само собой, и, естественно, из-за того, что я писал песни, я же их и пел. Никаких усилий для роста своей персональной популярности я, конечно, не прилагал — скорее наоборот.

Но Сережа страдал ужасно. Разумеется, эта была не единственная и, думаю, не основная причина. Что-то не клеилось у нас с музыкой. Мы теряли наше взаимопонимание — главное, на чем мы держались. Маргулис в наших спорах занимал, как правило, молчаливую нейтральную позицию, ждал, пока мы перейдем на личности, после чего заявлял, что мы оба дураки. Думаю, он переживал за нас обоих.

Мы с Сережей видели, что корабль тонет, специально вдвоем ездили на рыбалку, чтобы поговорить, все выяснить и сделать, как было раньше, и на словах все сходилось и должно было получиться, а на деле разваливалось в прах. Может быть, поэтому нам уже не важно было, наш или не наш человек Саша Воронов. Речь шла уже о нас самих. Мы дотянули до весны семьдесят девятого. А случилось вот. Художники-авангардисты как их тогда называли наконец-то добились права учредить свой комитет и получили помещение с выставочными залами.

Я постоянно тогда ошивался на их полуподвальных вернисажах то на ВДНХ, то по квартирам, очень за них болел, и виделись они мне все если не героями, то, во всяком случае людьми, делающими одно с нами. Ни о какой оплате, естественно, речь не шла — у меня и язык бы не повернулся говорить со своими собратьями о каких-то деньгах. Кава встал на дыбы.

машина времени посвящение знакомому музыканту о ком песня

Он заявил, что, если им интересно, пусть приходят к нам на концерт и там слушают, а специально для них он играть не поедет. Центрист Маргулис, накануне давший мне согласие, включил задний ход, и я оказался в одиночестве. Я не помню, как я их уговорил. Концерт состоялся, но прошел отвратительно. Если можно представить себе ситуацию, когда музыканты, играя, издеваются над зрителем, то именно так все и выглядело. Очень надеюсь, что честные художники ничего не поняли.

Мне еще никогда не было так стыдно. Вдобавок оказалось, что Сережа со свойственной ему восточной логикой решил, что я собираюсь вступать в члены горкома графиков, и для этого мне нужно устроить для них концерт, и я таким образом заставляю группу работать на.

Такой глупости я ему уже не мог простить. Я попросил всех ребят после концерта заехать к Мелик- Пашаеву он уже работал с нами в это время. У него на кухне я и объявил, что из данной группы ухожу, и всех, кроме Сережи Кавагое, приглашаю следовать за. Сообщение произвело эффект разорвавшейся бомбы.

Я сказал, что немедленного решения от каждого не жду, и уехал домой. Случались у нас в команде напряги, приходили и уходили люди, но такого не было еще. Маргулис обещал думать три дня. Думал он три, четыре, пять, шесть дней, и я никак не мог его поймать. Наконец случайно я отловил его в Лужниках на каком-то концерте, и он, отводя глаза, сказал, что, пожалуй, останется с Сережей, потому что, дескать, у меня и так все будет хорошо с чего бы это?

Это был тяжелый удар. Я очень рассчитывал на Женьку. Так я остался. Я упомянул здесь Мелик-Пашаева, который проработал с нами несколько лет и в подполье, и в Росконцерте, и даже одно время считался нашим как бы художественным руководителем. Многие удивятся, почему о нем так мало. Дело в том, что я стараюсь рассказывать про всех честно. В данном случае мне пришлось бы рассказать честно и о Мелик-Пашаеве, а мне бы этого не хотелось. Впрочем, к музыкальной стороне дела он отношения не имел.

Не помню, сколько прошло дней. Думаю, слух о нашем расколе уже облетел музыкальную общественность. Это бывает очень. Кстати, это для меня большая загадка.

Радостные слухи расходятся гораздо медленнее или не расходятся. Зато если команда развалилась или у кого-нибудь что-нибудь сперли — такой слух летит впереди звука, и завтра все уже знают все, включая детали. Не помню, почему шел я среди солнечного теплого дня вниз по улице Горького и столкнулся с Сашей Кутиковым. Я просто пожаловался ему на жизнь. Кутиков, однако, имел вид человека, который все уже давно знает, все решил и организовал хотя клянется, что идея пришла ему в голову именно в ту минуту.

Ефремов мне очень понравился. Был он молчалив, играл плотно и правильно он, собственно, таким и остался.

Работал Ефремов в каком-то химическом институте, расположенном над Парком культуры и отдыха имени Горького, точнее, над тем его местом, где торгуют пивом. Мы приехали прямо в обеденный перерыв. Переговоры прошли непосредственно за ним и много времени не заняли. Четвертый, вообще говоря, был на примете. Звали его Петя Подгородецкий. Забегал под разными предлогами — мне просто там было интересно. Я мог провести там час, два, три — в зависимости от свободного времени.

И все это время в соседней комнате кто-то играл на пианино. Игра производила странное впечатление. Это был некий музыкальный поток сознания — видимо, богатого, но крайне безалаберного. Куски джазовых пьес, рэгтаймов какой-то жуткой советской эстрады с сильным запахом кабака соседствовали с цитатами из классики, причем выбор был более чем произвольный. На третий раз меня заело любопытство, и я тихонько приоткрыл дверь.

За пианино сидел стройный молодой мальчик с гоголевским носом и вьющимися волосами. Он, казалось, думал о чем-то своем, а может, вообще ни о чем не. Петя только что вернулся из армии буквально жил в студии. Разговоры об искусстве его, в отличие от меня, не интересовали. Тут просто можно было играть с утра до ночи.

Иногда просили помочь музыкой в каком-нибудь учебном спектакле. Петя с радостью соглашался. Он мог играть двадцать четыре часа в сутки.

Я еще никогда не видел такого человека. Свежая кровь — это великое. Я сразу почувствовал, как мы привыкли друг к другу в предыдущем составе и сколько в этом было минусов а я-то видел только плюсы.

У меня к этому моменту накопилось довольно много вещей — мы с Кавой и Гулей просто не знали, как их делать. Мы чувствовали друг друга насквозь, играли втроем, как один, и уже не могли из этого выйти. Новых идей не рождалось. А тут на меня обрушилась лавина свежих мыслей. Удивительным в этом смысле был Петя. Он мог с ходу предложить сто вариантов своей партии, и надо было только говорить ему, что годится, а что нет, потому что сам он не. Обычно Кутиков, как всегда, переполненный мелодиями, но плохо знавший расположение клавиш, напевал Пете на ушко что-то такое, и это немедленно находило воплощение в конкретных звуках.

Все шло на колоссальном подъеме, мы очень нравились друг другу и чувствовали себя на коне. Первые сейшена прошли с успехом и утвердили нас в наших начинаниях. Тяготило только одно — полнейшая замкнутость сейшенового круга зрителей. Когда в очередной раз мы приезжали в какую-нибудь Малаховку и я не мог найти в зале ни одного незнакомого лица они все, как и мы, тащились туда из Москвыу меня пропадало всякое желание играть.

К тому же после истории с неудавшейся конфискацией аппаратуры контроль за нами осуществлял не кто-нибудь, а непосредственно горком партии в лице инструктора по культмассовой работе. Лазарева, и я понимал, что рано или поздно все это плохо кончится. Во-первых, театр с приходом Марка Захарова заставил заговорить о себе всю Москву собственно, взять в театр группу и ввести ее в действие и было идеей Захарова.

И группе было совсем не стыдно в этом участвовать — никакой вокально-инструментальной проституцией здесь не пахло. Но самое главное — что, помимо всего этого, можно было спокойно заниматься своей музыкой и своими песнями, и тогда уже сейшн становился не криминально-подпольным мероприятием, а вполне легальной творческой встречей с артистами известного театра. Я понял, что в этом наше спасение. Мы лихорадочно стали искать театр. Возможности для поисков были, так как мы теперь практически жили в студии ГИТИСа и все ее посетители готовы были нам помочь.

Мы проводили там все время — даже если не репетировали. Я часто отпрашивался из дома на ночь под тем предлогом, что надо, дескать, стеречь хранящийся на студии аппарат. Это была неправда — просто очень уж на студии было интересно и уходить не хотелось. Итак, театр для нас искался общими усилиями. Велись, помню, даже переговоры по нашему поводу с Театром на Таганке, но Любимов сказал, что пока наличие группы в театре в его планы не входит.

И вот однажды вечером к нам в студию приехал настоящий театральный режиссер. Имел он внешность более чем режиссерскую, руководил Московским гастрольным театром комедии при Росконцерте, и фамилия его была Мочалов. Он просто весь горел. Я плохо слушал трансформированного Мочаловым Шекспира. Я видел, что фортуна преподнесла нам волшебный шанс и что с завтрашнего дня и навсегда жизнь наша пройдет по совсем другим, неведомым и радостным рельсам.

Мочалов ушел в ночь, унося наше согласие. Меня провожали, как старика на дембель. Время было обеденное, и я, никого не встретив, поднялся на третий этаж, зашел в свою комнату и сел за чертежный стол, за которым просидел шесть лет. И мне стало страшно, что я мог бы сидеть за ним и. Началась наша трудовая жизнь в театре.

Сейчас мне будет сложно. Я совсем тогда не разбирался в театрах. Я и сейчас-то в них не очень разбираюсь. И поскольку относительно редко в них бываю, каждый поход в театр для меня уже праздник. А тогда это была первая встреча с театром изнутри. И все было в новинку, все интересно. Во мне с детства жило жуткое любопытство — как же это все делается: И тут у меня есть одно серьезное оправдание.

Если человек никогда в жизни, скажем, не видел птицу, то можно показать ему комара и сказать, что это птица и есть, и он так и будет думать, пока, конечно, не встретит птицу настоящую. А может и не встретить. Бывают хорошие, бывают не очень, бывают плохие и очень плохие.

Наш был какой-то совсем особенный. Я это понял не. Примерно столько мы в нем и проработали. Наверно, в каждом театре живут склоки. В каждом театре артисты, скажем так, выпивают. Дело, видимо, в степени. Степень в нашем театре была превосходная. Но и это не главное. Главное в любом деле — результат.

Мне велено было присутствовать с целью рождения музыкальных идей мы ведь были композиторами спектакля! Ах, как все это сначала было мне интересно — читки!

Когда пошли репетиции, у меня кое-где возникли сомнения по поводу безупречности режиссуры. Но жила во мне святая уверенность, что все люди, занимающиеся творчеством, относятся к своему делу так же, как мы к своему, и если, скажем, мы не можем позволить себе схалтурить, то и они. Я, честно говоря, и сейчас, как ни странно, пребываю практически в этом же заблуждении.

Может быть, просто не у всех получается часто я с этой уверенностью садился в лужу. Так что я без особых усилий свои сомнения отогнал, мотивируя, что режиссер — это режиссер, и ему, стало быть видней.

Мы довольно легко написали музыку и несколько песен на стихи Шекспира и Бернса. Настало время сценических прогонов. В конечном счете режиссерская концепция комедии выглядела. Действие происходило непосредственно на нашем фоне. По ходу его мы должны были время от времени играть музыку, но так, чтобы не заглушать голоса актеров, которые работали, естественно, без микрофонов. Получалось тихо до отвращения.

На этом же уровне громкости мы исполняли написанные нами песенки, честно стараясь не нарушить художественной ткани спектакля. Очень, кстати, помог нам куратор из горкома партии, который дал нам блестящую словесную характеристику и выразил чувство глубокого удовлетворения по поводу того, что мы прибились, наконец, к серьезному берегу. Как я понимаю, он был просто счастлив, что мы, став профессиональными артистами, уходим из его культмассового ведомства под бдительное око совсем другого куратора.

Когда я увидел афишу, что-то нехорошее во мне зашевелилось вновь. Обезумевший молодняк, впервые увидев наше подпольное имя на официальной афише, ломанулся на пьесу. Они действительно увидели любимую команду на сцене. Мало того, могли любоваться на нее два с лишним часа — но все время мешали какие-то актеры со своей чепухой. Мы же вместо этого играли совершенно неизвестные песенки на грани разборчивости звука.

У меня все время было ощущение, что мы участвуем в каком-то обмане, хотя, когда я пытался разобраться — вроде никакого обмана не получилось. Кстати, спектаклю хлопали — вот что поразительно! Загадочен и непредсказуем наш зритель.

И вот в декабре мы с театром отправились на двадцатидневные гастроли в Сочи я до сих пор не могу постичь глубины этой затеи — почему в декабре и в Сочи?

Машина Времени - Посвящение знакомому музыканту - текст песни

Можно ведь было и в Арктику. Странная это была поездка, как, впрочем, и все, связанное с нашим театром. Мы привыкли видеть Сочи жарким и пыльным, доверху наполненным народом. Город был пуст, насколько может быть пуст город. Пальмы от холода спрятали внутри странных конструкций из досок и мешковины, и они торчали вдоль набережной, как диковинные истуканы.

Двери кофеен, забегаловок, ресторанов были открыты — и никого. А сквозь облака проглядывало солнце, и трава хранила зеленый летний цвет, и море гуляло по безлюдному пляжу, и что-то в этом было нереальное и совершенно замечательное.

Из всех двадцати дней пьеса с нашим участием шла дважды — в первый день и, кажется, в последний. Мы были предоставлены сами. На самую середину гастролей пришелся мой день рождения. Все мы очень ждали выдачи зарплаты к этому моменту. И тогда мы сделали самое, казалось бы, нелогичное в этой ситуации — взяли шапку и выгребли из карманов все, что оставалось, до копейки. Мегафон доставил нам немало радости.

Оказывается, психология нашего гражданина устроена таким образом, что команда, звучащая через мегафон, обретает просто магическую силу. В лучшем случае человек мог начать исподтишка озираться — откуда это им командуют. Но наверх посмотреть не догадался. По возвращении в Москву случилась история, совсем уже укрепившая меня в мысли, что театр мы выбрали не.

Режиссер Мочалов, потерявший, видимо, голову от сборов, наконец-то полившихся в кассу театра с нашей помощью, решил убить слона. С этой целью был объявлен спектакль в городе Воскресенске.

Состояться ему надлежало в местном Дворце спорта. Рукописная афиша была выполнена еще более произвольно, чем обычно, и, кроме нашего присутствия, понять в ней вообще ничего было. Посреди громадного Дворца спорта сверкало льдом хоккейное поле.

Прямо за воротами, в торце, располагалась сцена. Изо рта у актеров валил пар. Я не могу их осуждать. Во всяком случае, путали они уже не слова и фразы, а свои роли и в процессе спектакля почти все поменялись друг с другом. Иногда они падали не к месту. Впрочем, все это не имело никакого значения, так как слова все равно не долетали до трибун. Молчание зала становилось все более недобрым.

К антракту стало ясно, что будут бить. Прибежал режиссер в слезах и просил ради спасения жизней сыграть хоть маленький концерт. Это было невероятно — мы возили на спектакли ровно столько аппарата, сколько нужно для того, чтобы не заглушать голоса артистов.

Но я понял, что выхода. Второй акт Шекспира отменили. Не думаю, чтобы мы долго еще оставались в театре после этой истории. Но помогло нам следующее. В Росконцерте, видимо, решили, что с нас можно стричь значительно больше, если, скажем, отделить от театра и задействовать на полную катушку. Вследствии чего нам и было предложено показать нашу собственную программу худсовету.

Мы долго отстраивали аппарат, стараясь уловить ту середину, которая позволит сохранить приличное звучание и в то же время не напугает комиссию. Получалось или громко, или плохо. Я был в отчаянии. В назначенное время в зал вошли несколько благообразных филармонических старичков, и нас попросили начинать. Я понял, что мы пропали.

Мы никогда еще не играли на пустом зале. То есть репетировали, конечно, но это совсем не. Поддержка зала, его дыхание были нам необходимы. Зал щерился на нас пустыми креслами, старички примостились где-то во мраке. И тут меня взяла злость. Я целился в невидимых старичков каждым словом, каждой нотой. Очень страшно, когда заканчивается песня и вместо шума, крика, аплодисментов — мертвая тишина.

Никакой артист, я уверен, в подобной обстановке хорошо работать не сможет. Мы сыграли так, как нравилось. Я ждал чего угодно. Разноса, вежливого отказа, увольнения из театра и прочих мерзостей. Выходя из зала, старички по очереди нам улыбались. Я ничего не понимал. На следующее утро нас пригласили в Росконцерт. Мы, робея, вошли в дверь с тяжелой доской золотом по черному: Худсовет был в сборе. На нас поглядывали радостно и плотоядно. Я понял, что вопрос уже решен. Тут же сидел на стуле онемевший от горя режиссер Мочалов.

У него только что отобрали курицу, несущую золотые яйца. Он слабо пытался удержать уходящий поезд. На него цыкали довольно бесцеремонно. Ставки были десятирублевые, и в вокально-инструментальном жанре, к которому нас отнесли, это являлось потолком. Одна из многочисленных загадок законотворчества Министерства культуры — почему просто вокальные ставки могли быть и 12, и 14, и 16 рублей — то есть если ты просто поешь, то, видимо, затрачиваешь труда больше, чем когда поешь и еще сам себе аккомпанируешь.

Вообще обо всех этих чудесах стоило бы написать отдельную книгу. Наличие у нас ставок говорило о том, что за выход на сцену в концертном зале мы получаем по 10 рублей на рыло, за выход на сцену Дворца спорта или стадиона — двойную ставку, то есть 20 р. Сколько ты работаешь на сцене — одну песню, пять, десять или целый концерт — не имело значения.

машина времени посвящение знакомому музыканту о ком песня

Поэтому, скажем, конферансье, появлявшийся перед нами и торжественно произносивший: Произнеся заветную фразу, конферансье шел пить кофе, а мы пахали час за свои вокально-инструментальные 10 р. В принципе нас никто не заставлял работать целое отделение. Но зритель шел на нас, воспринимая все остальное как нагрузку.

Без нагрузки нас тоже не пускали: А обмануть зрителя, пришедшего на нас, — спеть три песни и поклониться, — мы не. Итак, прошло несколько дней с момента, определившего нашу самостоятельную профессиональную судьбу, и мы уже ехали на первые гастроли в город Ростов. Теперь это были самые настоящие гастроли, а не подпольная вылазка на сейшн. Многое поражало — и то, что билеты на поезд тебе кто-то покупает, и что тебя уже ждет гостиница, и ты живешь в ней, как человек, а не мыкаешься по квартирам друзей-музыкантов.

И что самое поразительное — это то, что и с вокзала до гостиницы, и от гостиницы до Дворца и обратно тебя везут на специальном автобусе. Я еще некоторое время шарахался по привычке от милиционеров во Дворце — прошла пара месяцев, пока я привык к мысли, что теперь они приходят нас не вязать, а охранять. Этакий концерт, в котором сразу все: Ничего нельзя было поделать.

Мы сразу влюбились друг в друга: Они на нас тоже смотрели с восторгом, как на героев из некоего параллельного мира. Вообще в том, что мы вдруг оказались на легальной эстраде, было что-то невероятное. В общем, в основе лежали русская фонетика и морфология, но отличался он от ортодоксального русского в корне.

Жалко, никто не составил словаря этого языка — он ушел в прошлое, как санскрит. На сейшене этот процесс занимал гораздо больше времени и всегда что-нибудь не работало. Дворец спорта превышал по размеру любой наш сейшеновый зал раз в десять, и я не представлял себе, что делать, если что-то откажет. В первый день все обошлось. Сломалось, когда я уже успокоился, — на третий. Профессионализм — вот чему нам предстояло учиться.

За Ростовом последовал Харьков, потом Одесса, потекла гастрольная жизнь, пока светлая и безоблачная. Устроен он был с истинно грузинским размахом: Участвовали и профессиональные, и любительские команды на равных.

Это было принципиально ново. Одна, правда, вышла накладка — как всегда, с аппаратурой. Поэтому никто практически с собой ничего не привез.

Пришлось выходить из положения подручными средствами. В каждом концерте играли по три группы, и они вынуждены были вскладчину выставлять на сцену все, что найдется.

Кто с кем и когда играет — решала жеребьевка. И нам опять повезло: Мы сыграли где-то в середине фестиваля, кажется, на третий день. Чувствовали мы себя, конечно, уверенней, чем четыре года назад в Таллинне, но на такой успех не рассчитывали. Очень уж много участвовало групп — хороших и разных. Призрак оттепели летал над страной, легкий ветерок свободы шевелил наши головы.

И чего тут еще мудрить?

Машина Времени — Посвящение знакомому музыканту

Но искусство на то и искусство, чтобы будить в людях ассоциации, и чем больше этих ассоциаций и их последовательностей вызывает оно в различных сознаниях, а также чем шире и глубже они — тем. Тем результативнее, тем интереснее. Кто остался верен самому себе, не считаясь ни с какими деньгами, а кто — купился. Кто развратился, а кто.

Как и общество в целом. Великий Мудрый пожелал найти себе ученика среди простых людей. Зная, что на горе возводится Храм, Он подошел к рабочим и стал их спрашивать, что они делают? Но нашелся один, который сказал: В те годы весь наш народ в какой-то степени напоминал такого ученика. Жили все скромно, но в разумном достатке по крайней мере, при Брежневе. Ибо повторюсь учились и лечились бесплатно, летом ездили на море — купаться и отдыхать, путевки в санатории получали от профсоюза, ходили в театры и на концерты А еще каждый твердо знал, что уж работать-то ему всегда найдется.

Идеализировать, конечно, никто ту жизнь не собирается. Но это были ошибки, а не пороки, как. Чем больше заплатят — тем больше улыбок. Макаревича — за что он и возненавидел их до такой степени, что, похоже, и посейчас остыть не. Не дать себя обмануть — это, конечно, правильно. Хуже, и много хуже, другое: В советские времена кое-кто из простых людей действительно оказывался таким обманутым: Такое пережил, например, мой отец.

Или — другой случай: И вот его хотят поставить секретарем.